Рекламный баннер 990x90px top
+18
USD 76.33
EUR 87.02
19 Января, Среда
Рекламный баннер 468x60px posleobjav

ПИСЬМО ИЗ BOEHHblX ЛЕТ

02:07 17.01.2021


В архиве одной из полотняно-заводских семей сохранилось уникальное письмо, написанное менее чем через два месяца после освобождения Полотняного Завода учительницей, подписавшейся А.А., своей соседке по дому Галине Николаевне Соколовой.
Подробное описание пережитых событий, многочисленные детали происходящего и передача личных переживаний в описании пережитых ужасов оккупации, делают это письмо ценнейшим источником по истории Полотняного Завода в годы Великой Отечественной войны. При издании сохранен стиль изложения письма. Ряд фамилий указанных в начале письма, по этическим соображениям, не публикуется.


«Здравствуйте, дорогая Галя!
Простите, что я так вас называю. Какую радость доставило ваше письмо. Я думала, что вас уже никого нет на свете. В течение всей нашей оккупации я каждый день думала о вашем семействе и каждый день ждала вашего прихода. Галя, вы спрашиваете о своей квартире? Как тяжело отвечать на эти слова. От вашей и нашей квартиры и вообще от всего Полотняного остались только печные трубы. Проклятые немцы огнем «освободили» нас от всего близкого и дорогого. Галя, если бы можно было сейчас перенестись к вам и рассказать, что мы пережили за 3 месяца. Последний раз я встретилась с вами 7 октября. Мы 3 дня ходили в Полотняный, а ночевали в Редькине, а 10 октября решили остаться в Полотняном, так как я не могла больше ходить, стерла все ноги.
11 октября в 9 часов наш Полотняный был занят немцами. Если бы вы знали, как было тяжело на душе, когда на нашу землю вступили их грязные ноги. Казалось, солнце померкло. Я полтора месяца не выходила из дому. Казалось, сейчас с нами начнется расправа. К счастью, в нашем доме они не жили, так как у нас было очень холодно. Если у кого двери были закрыты на замок, то они их ломали, входили и начинали хозяйничать. Топили целые дни, а двери и окна растворяли. Все дрожали за свои дома. В декабре они начали отступать, мы все это чувствовали, но немцы говорили, что они едут в Берлин на отдых. Если бы вы видели, как они издевались над нашими пленными, не кормили, если кто отставал, то тут же убивали. Сейчас в сквере, в братской могиле похоронены убитые пленные. Наши некоторые учителя их смотрели. Нет ни одного лица, которое не было бы обезображено ударами. Некоторые от удара закрывали лицо руками, пальцы так и впились в лицо. На Садовой улице повесили одного человека и больше недели не снимали. Но самое ужасное начались с 13 января. К нам стали лететь снаряды, все жители ушли в подвалы. Мы также бросили свой дом и ушли в подвал. Последний раз я была в своем доме 14 января, больше его мне уже не пришлось видеть. В подвале пришлось все пережить за Колю. Одевали на голову платок, так как немцы уводили мужчин и даже 15-летних мальчиков. 14 января немцы зажгли Московскую улицу, мы сидели в подвале, кто-то вздумал выйти на улицу, открыли дверь, кругом весь снег имел розовый цвет от огня; меня всю затрясло, я думала, что, вероятно, это горит наш дом. Утром слышу, дом пока цел. День был перерыв. 18 января на нашей улице начали жечь. Если бы вы знали наши переживания: летят снаряды, слышим, то там ранило, то там убило жителей. Вдруг приходит к нам в подвал хозяйка подвала и говорит: сейчас начнут поджигать ее дом, нам нужно вылезать. Вылезаем в соседний подвал, в нем около сотни или больше людей, ждем смерти. Вот входит в подвал А. Т. Лаврова с больным старым Александром Лаврентьевичем; садиться негде, я попросила Колю, чтобы он на свое место посадил этого несчастного, умирающего старика. Я никогда не забуду этой картины, только кто не имеет человеческой души мог смотреть без слез на него. Кругом плачут дети. Поставили сторожа, чтобы он нам сообщал, что происходит наверху. Говорят, что на Жировой горе уже слышно русское «Ура». Ждем, сгорят ли наши дома или нет. Вдруг в подвал спускается человек, говорит, что дом над подвалом горит. Мама собирается взять подушку, мое одеяло, продукты. Я говорю: «Бросай, выходи, жизнь дороже». Выходим, дом весь в огне, если бы еще несколько минут, мы бы все погибли. Вещи в подвале наши все погорели. Немцы бьют окна, наша улица пылает, я даже не взглянула на свой родной дом, пошли за амбулаторию и сели в яму, образовавшуюся от бомбежки. Коля с мамой смотрели, как горел наш дом. Коля говорит: «Вон падает балкон». Я только говорю: «Не говори, не терзай меня». А сама думаю: вот бедные козы, куры, кролики, кошка, задыхаются в дыму, никто не поможет, а кругом целые море огня. Вот загорается Бумажная, Калужская, Уткино. Кругом ни крика, только слышно, хоть бы самих не убили немцы. Некоторые хотят затушить свои дома, немцы наставляют винтовки. Сидеть страшно, в амбулатории трещат ракетные снаряды, кругом сидят маленькие дети, замерзли от холода. Начинает стелиться дым, кажется, сейчас задохнемся. Хотя и очень страшно, идем с мамой на свое пепелище, кругом лужи растаявшего снега, по колена промачиваем ноги, боимся подойти к дому, так как кругом взрываются мины. Вот раздался страшный удар - взорвали столовую. Вдруг нечеловеческие крики: около Ерохина взорвался склад. Жертвы и плач родных. Люди спешат занять оставшиеся дома Дуня Шумкина и зав. детсадом Капустина Варя. Взрыв - от дома одни кирпичи, они гибнут. Подхожу к закуте, где были козы: одни обгорелые трупы. Все ценные вещи, которые прятали от немцев и полиции, сгорели. Подходим к стене, где были в снегу папино пальто и брагнина шуба - сгорели. К счастью, остался наш каменный склад. Поселились в нем 13 человек. Жильцы между собой ру-гаются. Находимся в страшном дыму. Я первый день после пожара думала, сойду с ума. Нет ни корыта, ни топора, ни ножниц, ни пилы, ни утюга, ни белья. Нет ни одного стола, ни стула, перина, машинка, одеяла - все погибло. Сколько у мамы было яиц, сушеных грибов, маринованных опят, что вам перечислять, когда у вас самих все это было! Зачем мы только с вами собирали! Как мне жаль мою любимую этажерку, книги и портреты. Только мысль, что пока сами живы, немного заглушала тоску. Вероятно, вы ни в одной картине не увидите того, на кого похож наш Полотняный. Сейчас немного приходим в себя. Получаем 300 г хлеба, а мы, учителя, получаем 400 г. Собираются открыть 1-2 классы. Парт еще нет. Пошляковская школа осталась цела, только была минирована. Гончаровская сгорела, Новостройка - средина взорвана, Прохоров цела. Многие на Д. С. Глухареву пишут письма, справляются о своих. Иван Митрофанович тоже на нее послал письмо, справляется о вас. Я ваше письмо прочитала нашим учителям, они с большой радостью слушали его. Все вам шлют привет. Александр Лаврентьевич умер, Н.А. Глухарев очень болен-воспаление легких. Пишу, а по улице идет печальная процессия - хоронят Олечку Мельникову, лаборантку фабрики, золовку К. Г. Мельниковой. Умерла от менингита. Кончаю писать, потому что больше нет бумаги, да и всего не опишешь. Желаю им быстрее выздоравливать. О, если бы можно повернуть жизнь назад, когда мы с вами были на выставке и не думали, что над нашими головами пронесется такая страшная гроза. Очень желаю всех вас видеть.
10/111-42Г.А.А.
Как получите, пишите ответ.»
Из журнала «Калужское наследие» 2020 года №2 (10)
731

Оставить сообщение:

Рекламный баннер 300x250px rightblock